«Умная среда» с фотографом Антоном Уницыным в «Капитале»

16 ноября в 19:00 в литературной гостиной магазина «КапиталЪ» состоится очередная встреча проекта «Умная среда». Её тема: «Фотография как решение», говорит, показывает и отвечает на вопросы Антон Уницын, документальный фотограф. Мы привыкли смотреть на фотографию как на нечто формальное, порой даже случайное. Но между тем фотография — это ещё и универсальный язык визуальной коммуникации, с помощью которого автор может донести до аудитории своё послание. Таким образом, фотография может быть инструментом, с помощью которого можно решать самые различные социальные задачи. Вход свободный! Но для регистрации на лекцию необходимо сообщить организаторам о своём желании прийти на страницах события в Facebook или ВКонтакте.

«Мы и Смерть. Зомби, мощи и именинные тортики»: публичные лекции о психоанализе в «Капитале»

24 ноября в 18:30 в литературной гостиной «Капитала» продолжается цикл публичных лекций о психоанализе от новосибирских экспертов. Тема очередной из них — «Мы и Смерть. Зомби, мощи и именинные тортики». Смерть — предмет, пожалуй, самый неоднозначный для нашей обыденной жизни. С одной стороны, разговоры о смерти всегда неприятны, с другой – мы только и делаем, что пытаемся всё время с этой темой столкнуться: книга или фильм, в которых никто не умирает (ну или, по крайней мере, не находится на грани смерти), нам кажутся откровенно скучными. Тысячи лет жанр фантастики полностью покрывался рассказами о загробном мире: странствиях по нему, внезапных вторжениях и влияниях его на нашу реальность — благих и кошмарных. Из всех естественных составляющих человеческой жизни – еды, сна, зачатия и остальных – смерть более всех наполнена вымыслами и мифами, запечатлена ритуалами и табу. Отчего тема смерти нам так близка, отчего вечно будоражит и отчего мы всё время хотим от неё отстраниться — расскажут психоаналитик и философ Денис Саблин и психолог Ольга Винникова. Вход свободный!

Сухбат Афлатуни в «Капитале»

В рамках VIII Всероссийского литературного фестиваля «Белое пятно» литературная гостиная магазина «КапиталЪ» представляет 19 ноября (суббота) в 15:00 встречу с писателем Сухбатом Афлатуни (Ташкент) «Философия современного романа». Сухбат Афлатуни — один из хедлайнеров «Белого пятна» наряду с писателями Романом Сенчиным и Леонидом Юзефовичем, литературным критиком Галиной Юзефович, драматургом Ярославой Пулинович и другими. Афлатуни живёт в Узбекистане, работает главным редактором журнала «Восток Свыше». Критические статьи публикует под настоящим именем Евгений Абдуллаев, стихи и прозу — под псевдонимом Сухбат Афлатуни. Первая поэтическая публикация в литературной периодике состоялась в журнале «Октябрь» (2001). Как прозаик дебютировал в 2002 году «Ташкентским романом». Вместе с поэтами Санджаром Янышевым и Вадимом Муратхановым создал группу «Ташкентская школа». Совместно с ними участвовал в выпуске альманаха современной русской литературы Узбекистана «Малый шёлковый путь» (1999–2004) и в проведении Ташкентского поэтического фестиваля (2001–2006). Повесть «Глиняные буквы, плывущие яблоки» была инсценирована в 2008 году театром «Ильхом». Стихи и проза публиковались в литературных журналах России, Узбекистана, Кореи, США и других стран. Сухбат Афлатуни — автор двух поэтических сборников: «Пейзаж с отрезанным ухом» и «+39», а также четырёх книг прозы: «Ташкентский роман», «Ночь коротка», «Поклонение волхвов», «Муравьиный царь». Лауреат премий журнала «Октябрь» (2004, 2006), первый лауреат «Русской премии» (2005), поощрительной премии «Триумф» (2006), шорт-лист премии им. Ю. Казакова (2008), лонг-лист «Большой книги» (2010, 2015). Роман «Поклонение волхвов» в 2016 году вошёл в шорт-листы литературных премий «Русский Букер» и «Ясная поляна». В гостиной литературного магазина «КапиталЪ» Сухбат Афлатуни поговорит о философии современного романа, ответит на вопросы читателей и проведёт автограф-сессию.

Гости встречи с Розой Ликсом: Ула Нильссон (Швеция)

Ула Нильссон — шведский прозаик, автор романов. Родился в 1972 году в Кируне. Получил известность за изображение жизни шведского севера. В настоящее время живёт в Гётеборге. Дебютировал в 2005 году сборником литературной прозы, затем издал пять романов. Получил несколько литературных премий и престижную стипендию Шведской академии. Специально для сибирских читателей написал рассказ, который перевели участники шведской переводческой мастерской, недавно организованной в Москве. Осенью 2016 года рассказ будет представлен российскому читателю. 7 ноября в 18:30 Ула примет участие во встрече с финской писательницей Розой Ликсом в литературной гостиной «Капитала». Мы публикуем переводы его произведений на русский язык, сделанные Анной Огневой. Хрустальный Эдит История одной жизни, 1971-1988 Лёд треснул Земля прогрелась, и снег начал таять; только с уходом мерзлоты тёплый май мог вступить в свои права. Кое-где на озере ещё лежал лёд, но на суше, там, где солнце светило целый день, стала понемногу пробиваться зелень. Позади деревенской школы тянулся забор, в углу которого, прижатый одноклассниками, стоял девятилетний Стефан. Он всё время сосал большой палец левой руки, и палец сиял чистотой, хотя прочие части мальчика покрывала грязь самого разного происхождения. Ножом, зажатым в правой руке, он делал выпады в сторону орущих детей, и прохладный ветер с гор играл их волосами. Чуть поодаль стоял паренёк Эдит. Эдитом его звал отец — в честь бабушки, хотя носить такое имя официально мальчику не разрешили. Так случилось, что Эдит пошёл в школу на год позже остальных, и в свои десять лет он был самым старшим на школьном дворе. В куртке нараспашку, с большим комком жевательного табака под губой Эдит вальяжно прислонился к забору. То и дело он задумчиво подталкивал языком сползающий табак и смотрел на Стефана, который тыкал туда-сюда своим ножом. Когда на зеленеющей лужайке наконец появился учитель, Эдит обернулся. Секунду они рассматривали друг друга, и Эдит всё подпихивал табак языком, пока учитель не отвёл взгляд и не переключился на представление с ножом. Пробравшись через кучку школьников, которые расступились, таращась на него во все глаза, учитель повалил Стефана на землю, и нож вылетел из его руки. Затем схватил мальчика за шиворот и погнал перед собой. До сегодняшнего дня Эдит и Стефан даже не разговаривали — когда учитель волок Стефана, их взгляды впервые по-настоящему встретились. Другие дети галдящей толпой поспешили за учителем, а Эдит подошёл к тому месту, где Стефан махал своим ножиком. Это был обычный нож фирмы «Мура», его затачивали так часто, что лезвие истончилось вполовину. Нож лежал в бурой траве, Эдит поднял его и сунул во внутренний карман куртки. Потом выплюнул табак, по-лошадиному задрав губу и фыркнув, откашлялся, одним плевком избавился от последних крошек и направился на урок. В тот же день после школы Стефан сидел на заправке, прислонившись к флагштоку, и вяло посасывал палец. Мужчина в синем комбинезоне с логотипом нефтяной компании тянул шланг от автоцистерны к резервуарам под колонками. Похоже, у него болела спина, и, закончив со шлангом, он слегка разогнулся. На заправке показался Эдит — его деревянные башмаки громко скребли асфальт. Он поздоровался с заправщиком, как взрослый мужик, и заправщик улыбнулся не по годам серьёзному мальцу. Вдруг Эдит увидел на земле выплюнутый кем-то комок табака, быстро наклонился, схватил его и засунул под губу. Потом посмотрел прямо в глаза заправщику, как бы выжидая, не скажет ли тот чего против. Но заправщик занялся шлангом, а Эдит подошёл к Стефану, вытащил из кармана нож и бросил ему под ноги. Стефан сгрёб нож и поднялся, не вынимая пальца изо рта. — Кончай палец мусолить, — сказал Эдит. Стефан вытащил палец, и на подбородке осталась ниточка слюны. Потом сжал кулак и изо всех сил ударил Эдита. Удар пришёлся точно посреди челюсти, и передний зуб Эдита оставил глубокий след на костяшке. С того самого дня они стали друзьями. Стефан так и будет сосать палец, пока не начнёт курить — только это заставит его избавиться от старой привычки. И тогда ещё никто не обращал внимания на частые и мучительные галлюцинации Эдита. Комариные укусы Стефан сжимал сигарету в руке, и ветер сдувал с неё пепел, который падал на старый белый шрам на костяшке. Скоро они пойдут в девятый класс, но пока ещё оставалось несколько недель летних каникул, и они целыми днями торчали под вышкой у глубокой части искусственного озерца около кемпинга. Кто-то нашёл три куска арматуры, залил их цементом в банки из-под кофе и утопил под вышкой. Эдит обнаружил их, когда бросил в воду бутылочный осколок — посмотреть, как долго его будет видно. Сейчас двое рабочих вытаскивали арматуру из озера. Один нырял, а второй стоял на мостках и возмущённо рассуждал о том, что могло случиться, если бы кто-нибудь прыгнул в воду. Эдит громогласно заявил, что никогда бы не стал купаться в этой водичке, и парень на мостках смерил его долгим взглядом. Нырявший показался на поверхности с новым куском железа. Он отплёвывался и отфыркивался, и Эдит снова повторил, что он бы здесь купаться не стал. Рабочий вскарабкался по ступенькам на мостки. Три железных прута лежали там, как свежепойманные рыбины, и Эдит рассмеялся. Парни стали грузить арматуру на прицеп. Закончив, они с упрёком взглянули на Стефана и укатили. — Как думаешь, кто это? — спросил Стефан, кивнув на мокрые пятна, оставшиеся на мостках. — Йорген Андерссон, кто же ещё, — ответил Эдит и озвучил стройную теорию о том, почему это не может быть никто другой. — Вот именно, — сказал Стефан. — Мог бы понять, что все подумают на него.— Да он же псих, — объяснил Эдит. Стефан, казалось, сомневался. Он швырнул окурок в воду, потом хмыкнул, лишь нехотя признавая, что Эдит прав. Эдит наклонился к Стефану и достал бутылку, спрятанную во внутреннем кармане его куртки. — Разве поймёшь, что он себе думал, — сделав глоток, продолжил Эдит. — Может он хотел свалить отсюда, — сказал Стефан. Эдит замер с открытым ртом. Такое ему даже в голову не приходило. Он попытался что-то сказать, но потом просто кивнул, как будто простые слова Стефана заставили его замолчать. По ту сторону грязного озера за искусственным пляжем полукругом рассыпались домики кемпинга. Какая-то семья готовилась к ужину. Как и все остальные иностранцы, проезжавшие через их поселок, они держали курс по E45 на мыс Нордкап в Норвегии или же возвращались оттуда. Эдит и Стефан рассматривали семейство молча. Они различали отдельные немецкие слова и фразы, пока семья разжигала огонь для барбекю. Приятные голоса и чистая, дорогая отпускная одёжка. Мать семейства обернулась и посмотрела на них. Было непонятно, улыбается она или просто щурится, но оба мальчика отвернулись с ничего не выражающими лицами. К озеру медленно подъезжал автомобиль. Эдит узнал машину и что-то пробурчал. Стефан спрятал бутылку в карман. Машина остановилась у мостков, из неё вылезли два парня лет восемнадцати. На голове у водителя была кепка, с затылка на лопатки свисал белобрысый хвост. У второго парня были ослепительно-рыжие волосы, стриженные аккуратным ежиком. — Это вы засунули железки в воду? — спросил рыжий начальственным тоном. — Я же не дебил, — ответил Эдит. Парни переглянулись и расхохотались. Эдит покраснел. В посёлке давно уже обратили внимание на странности Эдита. Его поведение становилось настолько неестественным, что люди стали поговаривать, уж не сумасшедший ли он. Галлюцинации случались всё чаще, особенно когда он выпивал. Обычно ему казалось, что в живот выстрелили из дробовика. Стефан увидел, что с ним происходит, намного раньше остальных, но старался вести себя как ни в чём не бывало, и приступы, как правило, проходили. Но в последнее время Эдиту стало хуже, и это не осталось незамеченным. — Да неужели? — заржал парень в кепке. Эдит покраснел ещё больше и, казалось, потерял дар речи. Стефан почувствовал, что должен вмешаться. — Не лезь — дольше проживёшь, — сказал он. Воздух как будто загустел. Парни потрясённо уставились на Стефана. Они разозлились, но, видно, не хотели распыляться на этих недомерков. — Ты, ублюдок, — добавил Стефан и сплюнул на землю прямо под ноги рыжему. Посмотрел на противников и приготовился к расправе. Рыжий выругался, схватил Стефана за шиворот и мощным ударом врезал по носу. Стефан размахивал руками и ногами, тщетно пытаясь вырваться. Потом они потащили его к машине, сами сели в неё и тронулись, а Стефана волокли за волосы за собой. Он бежал рядом по обочине, пока не отказали ноги. Тогда они столкнули его в кювет, и рыжий вышел, чтобы пнуть напоследок в плечо, и наклонился так низко, что Стефан ухом почувствовал его дыхание. — Ещё раз пасть раскроешь — без зубов останешься, — сказал он, заодно вытащив бутылку у Стефана из-за пазухи. Потом они уехали, Стефан поднялся на ноги. Когда он выбрался из канавы на дорогу, в носу и у корней волос пульсировала боль. Текла кровь, он плакал и оглядывался, надеясь, что у этой унизительной сцены не было свидетелей. Тыльной стороной руки он, как сумел, стёр с лица слёзы, сопли и кровь и поплёлся обратно к мосткам, чтобы посмотреть, ждёт его Эдит или убежал в лес. Эдит носился, держась за живот, описывая неровные круги. Время от времени он что-то выкрикивал. «Снова его в живот подстрелили», — подумал Стефан. Немцы всё видели и теперь взволнованно сбились в кучку: дети между родителями. Но вот мужчина оторвался от жены и детей и пошёл посмотреть, что происходит с Эдитом. Когда он обогнул озерцо и приблизился к мосткам, Эдит закричал, показывая на свой живот. Стефан знал, Эдиту кажется, что у него в животе огромная кровоточащая дыра. Но немец мог только беспомощно разводить руками, а Эдит — только кричать. Ничем помочь он не мог и вернулся к своему семейству, которое снова встревоженно столпилось на том берегу. Стефан подошёл к Эдиту, чтобы попытаться его успокоить, но тот лишь поднял на него вопрошающий взгляд, полный ужаса. Стефан осторожно положил руку ему на плечо и сиплым от слёз голосом стал рассказывать, сколько всего замечательного они смогут сделать за остаток каникул. Эдит постепенно успокаивался, и вскоре галлюцинации его отпустили. Тогда и Стефан смог немного расслабиться. Кровь на его лице засохла, на нём появились бороздки от слёз и соплей. Когда пришла очередь Эдита утешать, в его голосе тоже слышались слёзы. Он погладил Стефана по спине и сказал: — Это просто кровь. Вытри её — и всё пройдёт. Первый снег В посёлке было три многоквартирных дома. В окне одного из них, в комнате Эдита горела голая лампа. Прямо у окна, прислонённое к подоконнику, стояло пневматическое ружьё, а рядом со стволом лежала жестянка с пулями. Эдиту только что исполнилось шестнадцать. К спусковому крючку старого ружья была привязана открытка с красным сердцем в углу. На открытке — поздравление с днём рождения, выведенное синими чернилами, угловатыми печатными буквами. Это был мамин почерк. Он много раз видел это ружьё дома у двоюродного брата, теперь оно досталось ему. На улице было темно, и он ясно различал своё отражение в оконном стекле. Из-под губы торчит комок табака, лоб прикрывает длинная чёлка. Позади виднелся стеллаж и две пирамиды из пустых пивных банок и коробок от табака. Это была его коллекция, и отполированные золотистые крышки табачных коробочек тускло поблёскивали в свете лампы. На нижней полке стояли шестнадцать из двадцати пяти томов большой энциклопедии — до слов на «Мец-Нег». Он поправил языком табачный мякиш и обернулся, чтобы вытащить один из зелёных томов. Когда ему хватало усидчивости, он прочитывал одну статью или даже несколько. Эдит обожал читать. Но чаще всего им овладевало беспокойство, внимание рассеивалось после одного-единственного предложения, и с этим ничего нельзя было поделать. Он взял с полки книгу в толстом переплёте, улёгся на живот на полу и, перевернув первую страницу с печатью школьной библиотеки, открыл статью наобум. «Школа для лохов, — подумал он и сразу же забыл, о чём было первое предложение. — Для лохов, которые ничему не могут научиться сами». Он прижался лицом к книге и втянул носом запах бумаги и переплёта. Тревога не отпускала его. Тьма засасывала все хорошие мысли, а перед Рождеством всегда было темнее всего. Но чувствовать лбом прохладу глянцевой бумаги было приятно. Не было смысла читать, снова пытаться сосредоточиться. Он поднялся с пола и посмотрел в окно. Этот год уже погрузился в ночь, но первый снег с его слабо мерцающим светом ещё не выпал. На улице было так темно, что он видел только собственное отражение на фоне маленькой комнаты, в которой жил. Эдит разглядывал корзину для бумаг, стоявшую у книжной полки за его спиной. Туда он выкинул конверт с полугодовыми отметками. Теперь корзина, казалось, звала его. На лице появилось горькое выражение, когда он подумал об отвратительных оценках, скомканных среди прочего мусора. Он даже не открыл конверт. Знал, что это бессмысленно. Неделю назад учитель задержал их со Стефаном после уроков и сказал, что по большинству предметов их не аттестуют и что они вдвоём хуже всех в классе. Мол, от Эдита он такого не ожидал. Эдит что-то прошипел в ответ и спросил, почему это он не ругает и Стефана тоже. Учитель отвесил ему оплеуху и сказал, что со Стефана-то и взять нечего. А Стефан стоял рядом, и щёки его были алее, чем след от пощёчины на лице Эдита. Эдит заявил, что в следующий раз даст учителю сдачи, и ушёл. Он подошёл к корзине, сунул палец под губу и подковырнул табак, который шлёпнулся прямо на нераспечатанный конверт с оценками. Потом сплюнул, избавившись от остатков табачных крошек. «Стефан умный, — подумал он. — Но этого никто не замечает. Даже учителя. Они видят только, что его бьют, что он орёт и ноет, и думают, что он идиот. Но он умный. Он понимает, когда хотят свалить». И как он, интересно, он до такого додумался? Откуда он знал, когда хочется свалить, убежать? У Эдита от одной только мысли об этом земля уходила из-под ног. Он чувствовал себя дураком. Как это Стефан понял, а он — нет? Он бы и хотел сам понять, но как? На полу у корзины лежала пластмассовая кукла — Большой Джим в военных штанах и с голым торсом. Эдит поднял её и поставил перед пирамидой из банок. Эта фигурка долго была предметом его гордости. Настоящая игрушка из пластмассы — коллекционный Большой Джим! Но теперь казалось, что эта часть его жизни позади. Он взял ружьё и сорвал открытку. Потом переломил ствол о колено, достал пулю из коробки на подоконнике и вставил в ствол. Навёл дуло на куклу, прицелился и выстрелил. Пуля попала в грудную клетку, пробила дыру в толстой пластмассе и отбросила фигурку на баночную пирамиду. Всё обрушилось на пол. «Тупые лохи, — подумал он, — и грудь сдавило так, что стало трудно дышать». Он опустил ружьё и увидел, как кровь ручьём хлещет из дыры в животе. Кровь была тёмной, почти чёрной, как тягучая лава. Скривившись, он попытался остановить кровавый поток рукой, но почувствовал, что свитер сухой. Он крепко зажмурился и потряс головой, сказав себе, что это просто видение. И кровь исчезла так же быстро, как и появилась. «Ерунда, — подумал он. — Я справлюсь». Он больше не боялся видений. Как только он понял, что это просто галлюцинации, достаточно было потрясти головой, и они исчезали. Если он не был пьян. Если день выдавался удачный. Если нет — всё было иначе. Но если немного собраться, он вполне мог справиться. Эдит несколько раз глубоко вдохнул, опять потряс головой и зажмурился. Кровь пошла снова. Она всё текла и текла. Он сел на кровать, опустив голову. На полу разливалась кровавая лужа. Он потряс головой, чёлка упала на лоб, и он сосредоточил внимание на прядях волос перед глазами. Потом снова осторожно посмотрел на пол. Лужа становилась всё больше, кровь, пульсируя, всё лилась из его живота. Он взял ружьё, снова переломил ствол, потянулся за пулей и вставил её в отверстие. «Ерунда», — подумал он, глядя в окно. В ночном воздухе кружились слабые точки света. Это внезапно пошёл первый снег. Эдит немного посмотрел на снежинки. Потом поставил приклад между ног. Прислонился лбом к дулу, потянулся и нажал на спусковой крючок. Щелчок выстрела глухо прозвучал в комнате. Пуля застряла в лобной кости, и через секунду боль прокатилась по всему телу. Он упал на пол, схватившись руками за голову, и застонал. Боль опустилась в живот, его затошнило, лицо стало мокрым от теплой крови. Он посмотрел на свои руки и замолк. Они были в крови. Он лизнул её, почувствовал металлический привкус и заплакал. Галлюцинации наконец-то ушли. Хрустальное надгробие Со снегом пришёл и свет. Пусть это были лишь отблески, но снежный покров всё равно светился; и пусть свет был совсем слабый, но тьма больше не казалась бездонной. В школе они узнали, что жизнь и время движутся вперёд. Но никто из них не сдвинулся с места. Было уже поздно, они медленно шли по мосту. Эдит балансировал на перилах. Слева от него, далеко внизу, был твёрдый лёд. Справа шёл Стефан и время от времени просил его слезть. — Отвали, лузер, — сказал Эдит и сделал ещё один осторожный шаг по скользкой, покрытой снегом перекладине. Наконец-то он был сосредоточен. Тревога, подтачивавшая тело, ушла. Единственное, что сейчас имело значение, это шаг за шагом переставлять ноги и удерживать равновесие. Всё равно что читать статьи в энциклопедии. Никакой разницы. Посреди моста был фонарь. Когда Эдит вошёл в круг света, лоб его блестел от пота, хотя на улице было минус пятнадцать. Рана от выстрела почти зажила, и вокруг корки наметился шрам, похожий на лиловое кольцо. — Слезай уже, — повторил Стефан. Эдит быстро взглянул на него. Он хотел было что-то сказать, раздражённо махнул рукой — и упал на мост. Головой он ударился об асфальт и потерял сознание. Он лежал на спине, и изо рта вырывались облачка пара. Табак чернел на зубах и в уголках рта. Стефан наклонился к нему и вздохнул. Он устал. Им овладело мерзкое чувство бессилия, ему казалось, что Эдит выглядит точно так же, как это ощущение. Он стоял так близко, что тёплое дыхание Эдита касалось его лица. Оно слегка отдавало табаком и алкоголем. — Ну давай же, — нетерпеливо сказал Стефан и потряс Эдита за плечо. Тот не реагировал. Стефан выпрямился и огляделся вокруг. Они находились посреди моста, на улице было пятнадцать градусов мороза, над озером гулял ветер. По ощущениям — все минус сорок. Так и насмерть недолго замёрзнуть. Прошлой зимой один из местных, напившись, вышел на улицу в джинсах и свитере. Его нашли мёртвым на тротуаре у киоска с сосисками на следующий день. Ни одна машина не проезжала мимо, в небе не было видно света фар. Стефан вытащил бутылку из-за пазухи и, поморщившись, сделал глоток, потом снова засунул бутылку в карман. К Эдиту стало возвращаться сознание, и Стефан наблюдал за ним, пока зажигал сигарету. — Ну давай, доставай свой нож, — едва слышно произнёс Эдит и поперхнулся слюной и табаком. — Чего? — Достань нож, покажи, кто здесь главный, как тогда, в третьем классе, — прохрипел Эдит, тяжело дыша. И опять закрыл глаза. — Вот это было времечко, — добавил он. — Помнишь? — Нет, — ответил Стефан. Эдит открыл глаза и посмотрел на свет. Изо рта его поднимался пар, как из брюха убитого зверя. Он прищурился, будто увидел что-то в лучах света, но снова опустил веки. — Мы с тобой здесь умнее всех, — сказал он. — Самый умный я, а ты на втором месте. Стефан сплюнул на землю около обмякшего тела Эдита. Он уже не помнил ничего о той истории с ножом. Вместо этого он попытался вспомнить, как Эдит получил своё имя, словно при виде умирающего друга хотел подвести какой-то итог. Но и имени вспомнить не смог. Стефан сделал несколько глубоких затяжек и пошел прочь. Когда он уже был дома, стало теплее, и над поселком пошёл редкий снег. На мосту лежал Эдит. Последнее тепло покинуло тело, и снежинки уже не таяли на лице. Когда наступило утро, его покрывал сверкающий свежий снег.

Гости встречи с Розой Ликсом: Стина Стур (Швеция)

Писательница Стина Стур — самый громкий шведский дебют за многие годы. В 2015 году за сборник рассказов «Всё как у людей» Стина получила две престижных премии, присуждаемых дебютантам: «Катапульта» и Буросская премия «Лучшему дебютанту». Живёт в деревне на шведском севере, где и разворачивается действие её произведений. Охотно использует образные выражения местного диалекта. Книги переведены на многие языки, включая — совсем недавно — русский. Задать Стине вопросы можно 7 ноября в 18:30 на встрече, хэдлайнером которой станет финская писательница Роза Ликсом. Мы публикуем перевод рассказа Стины Стур на русский язык. Дело было в ту пору, когда все дети кормились одними ягодами, превратившись в медведей Жить в своё удовольствие. Ветер в волосах и «хонда» два пятьдесят на заднем колесе через весь двор — это Микке примчал, пора в путь! Я вытащил из сарая старый бабушкин прицеп для велосипеда, и мы привязали его к мотоциклу моим новым ремнём. Обмотали крюк пару раз, покрепче — мало ли что. И Микке треснул меня по голове: — Пра-ально, Юхан. Или, точнее: — Дурак, а соображаешь. Он всегда так говорил, но это ведь не со зла. И даже брюки мои, отутюженные, со стрелкой, и чёрные кожаные штиблеты, смазанные и начищенные для красоты — даже это Микке не злило. Или что я зимой и летом носил двубортный жилет, который вообще-то смахивал на форму пилота. То есть правда, ему-то что? Он говорил, что джинсы — это для тех, у кого в штанах кое-что водится. Как его хреновина, например. А у кого нет — тот пусть напяливает брюки со стрелками. И пиджак! И прочую дребедень. Ему-то что? Главное, чтоб я не рыпался и таскал что надо из дому, из серванта с зеркальными стенками. Жить-то надо в своё удовольствие — только б я не проболтался. Тогда всё путём, мы всё-таки друзья, как он говорил. И улыбался, как бог. Это ведь Микке, это ведь ого-го! Я буду ехать, обхватив его сзади, а сестрёнка в прицепе. Почему нет? Элеонора никогда так не веселилась! Даже когда мы жили в Крокене c видом на море. Даже тогда! Теперь-то мы живём в мире Микке. Необъятно-пьяные поляны, дичайшие чащи. Микке — это ветер, это сильный торс, который я обхватывал, сидя на мотоцикле позади него. Обкусанные ногти и всё такое. Эх, какой он был! Беспардонный. Бил иногда, конечно — да так, что хотелось врезать сдачи. Но глаза-то добрые. И кепка с козырьком, загнутым на особый манер. И джинсы. Тракторная колея заросла ивняком, и по дну прицепа, в котором сидела сестрёнка, барабанили ветки, как летний ливень. Солнце светило без устали — и хотя ветер холодил лицо, жара накатывала, стоило только остановиться. Мы оставили мотоцикл с прицепом у дороги и пошли топтать лосиный помёт: петляющей тропинкой к первой мшаре, за которой виднелись другие — как длинные пролысины в лесу. Маленькая Элеонора дурачилась, но Микке — он умел с ней управиться. Мазал ей руки и шею мазью от комаров — той коричневой­, смолистой. Я ещё думал, что будут пятна на куртке, но ничего не сказал. Микке, ясное дело, только посмеялся бы. И треснул бы по башке. Как в тот раз, когда я заикнулся о гербарии. Что это будет как знакомство с новым краем — так и сказал. Что человек, который не знает растений по именам, — как странник без карты. Вот уж Микке хохотал! Он-то знал этот край как свои пять пальцев, ему не было нужды с ним знакомиться и разбираться. Как эти вот мшары, куда он нас привёз. Для Микке — мшары как мшары. Но для меня-то мшара — это болото. Топь, окружённая деревьями, будто написанными кистью Бауэра. Прогалина, просвет, обрамлённый стволами и валунами. Ягодное место. Мягкое лоно. Лесное озерцо, навсегда сомкнувшее веки под моховым покровом. Спит и грезит о глухариных токовищах, а во сне напевает о небесном отраженье в зеркале вод. Стагнелиус сложил бы стихи об этих мшарах. Он бы увидел в этих ягодах — дары. Хотя дары эти ягодные — моклаки, как их звал Микке — без труда не давались, сами в руки не шли. Вовсе нет. Но каждая с утиное яйцо — чувствуешь тяжесть всей ладонью. И каждый этот моклак, будь он из цветного стекла, хотелось бы поставить дома на полку и любоваться. Но Элеонора съедала всё, что находила. Ела и ела, ползая на коленях — промокшая, грязная, как медведь. Потом она захотела пописать и присела за камень. На мшарах встречался и сабельник, и подбел, но всё больше багульник, водяника, можжевеловые кусты — из тех, которые чуть не стелются по земле, — карликовая берёза и осока. И, конечно, белые перья пушицы кое-где по краям. Но больше всего было сосен и красно-зелёных разводов мха. Будь я художник, написал бы корабельные фонари морошки над палубами тёмных листьев. Элеонора бросила свою белую курточку на сухую кочку посреди первой мшары. Мшары энти. Микке так говорил: те и энти, мшара-та и мшара-энта. Еловая мшара и мшара малáя, старшáя мшара и мокрáя мшара и мшара-мара — попробуй уследи. Когда Микке нарассказывался вдоволь, мы присели на корягу с южного края мшары. Сидели и смотрели, как Элеонора перебирается от одного золотого яйца к другому, а над ней огромным нимбом вьётся мошка. Целая туча мошки! И свет по-стариковски щурился в прозрачных крылышках. Как-то так. Витал, порхал, как блёстки на балетных пачках в папином Хельсинки. Как будто Элеонора — в свете рампы! Все двигалось с естественной лёгкостью — пусть мох тяжёлый и мокрый, пусть Элеонорины штаны, уже грязно-бурые, не спасти. Волосы у неё были не русые и не рыжие, а среднего оттенка, и на затылке спутавшиеся — как всегда после сна. Вообще-то мы с сестрой не были особо похожи друг на друга — в моих волосах, например, рыжина была совсем не так заметна. Ну и к тому же, сестрёнка всегда была чуточку, скажем так, пухловата. Мать говорила, что сестра моя ещё станет красавицей. Хоть и голова у неё великовата, и глаза слишком близко посажены. Надо только научиться ходить со стопкой книжек на голове для осанки. И подбирать живот. И всё такое. Что хорошая осанка — это спасение для девушки с заурядной внешностью. Потому что осанкой можно прямо-таки вскружить голову. — Юхан, Юхан! — послышался с морошковой поляны сестрёнкин голос, а вскоре показалась и она сама, красная, запыхавшаяся — мы с Микке как-то поленились ответить. Элеонора, с горящими глазами: — Я видела шельму, там! — выкрикнула она и махнула рукой куда-то туда, в мшары, в череду прогалин, в довременье. Но я ничего не увидел — ничего такого, что ей привиделось. А Микке, ухмыляясь и доставая из кармана табак: — Что это ещё — шельма? А Элеонора его за рукав, за джинсовый: — Пойдём! — она же малявка. Идём, идём, иди — все тянула за собой и нудила. А мы: — Да погоди… Как-то так, да. — Погоди ты, Элеонора, потом… Элеонорины веснушчатые руки, все облепленные ненасытной мошкой, и нытьё — все одно и то же, про какую-то шельму. А Микке: — Обожди, слышь? Обожди чуток. Но она ждать не стала и побежала, надувшись, обратно, к морошке-подружке своей. Микке припустил за ней. Поймать, намазать бурой мазью. Чтоб под майкой тоже. Круглое пузо и спину, и лопатки Элеонорины — мне всё чудилось, будто с ними что-то не то с рождения, а что не то — и не объяснить. То ли размер, то ли форма, то ли как они шевелились. Оба смеялись, и друг мой охотился за сестрёнкой моей — понарошку, конечно. Микке знал, как надо с детьми. Терпение особое было у него — или как-то так. Когда он вернулся, я достал из рюкзака термос. Черносмородиновый морс. Остался с тех времён, когда бабушка ещё жила в своём доме и всё пополняла запасы снеди в погребе. Горячий морс из бабушкиного старого термоса. И рюкзак тоже был бабушкин — из оленьей кожи, вышитый оловянной нитью. Вещи, оставшиеся с добрезентовых времён, когда люди ещё знали, что такое идиллия на природе и ходили в настоящие походы. И термос был изукрашен цветами. Цветами! Бабушка моя — старушка знала толк в красивых вещах. А у Микке была красная плошка с отворачивающимися краями, в которую он прятал табак и совал в задний карман джинсов. Но это не для нас, мы с Элеонорой пили из бабушкиных деревянных кружек. Горячий черносмородиновый морс плюс капля «коскенкорвы» — вот что мы разливали по кружкам, сидя на согретом солнцем сосновом стволе среди мшар. В разных, правда, пропорциях: Микке больше уважал водку, а я всё-таки морс. Или скорее смесь. На вкус — почти как «крем-де-кассис». Утром я положил в рюкзак бутылочку «бордо», штопор и всё такое, но после прихода Микке провиант пришлось поменять. Он ведь такой: — Выпендрёж! — и смеётся. Как-то так. А горячий морс я припас для Элеоноры. На случай если замёрзнет, наверное. Но теперь уж решил, что можно и его выпить — кто же замёрзнет в такой денёк! Мы чуть ли не сварились заживо на этих мшарах. И я старался разговорить Микке, но он всё больше косился на сестрёнку. Она к тому времени скинула кое-что из одежды — ноги, например, голые были — и Микке, наверное, волновался из-за мошкары. Но молчал. Только по башке меня опять треснул — сильно! — когда я достал из рюкзака и надел бабушкину клетчатую шляпу от солнца. Шляпа слетела и откатилась на пару метров, к мшаре, остановившись у росянки. Я встал, чтобы её забрать: не люблю я, когда кожа сгорает докрасна. Хотя Микке этого, наверное, не понять — ему всё нипочём. Но какая красавица эта росянка! Алчное растение, сплошь покрытое росинками сладкой слюны. Капли приманки меж розовых мягких шипов. Притаившийся охотник: только коснись его насекомое — створки сомкнутся. Шляпы бабушкины были хороши: и сидеть на такой шляпе можно, и обмахиваться, и на голову надеть. Что бы Микке ни говорил. Хотя он уже успел уйти — туда, к сестрёнке моей. Встал сразу, как только шляпа улетела. И долго не возвращался. Был там с ней. Смотрел, куда она указывала, и говорил, наверное, что видит и то, и это. Притворялся, играл. Я взвесил бутылку в руке — Микке выпил уже половину. И бровью не повёл — подумаешь, шестидесятипроцентная «коскенкорва» прямо из гранёной поллитровки. Для Микке это, видно, сущий пустяк. Гранёная, но с закруглёнными рёбрами — чтоб удобней держать. Красная этикетка с серебряным змеящимся узором: гербовые щиты, королевские знаки. Лев с мечом в лапах. Корабль. Великан с палицей и олень, пляшущий на задних копытцах. Благолепие прямо-таки соборное. Но каждый глоток будто комом в горле вставал. Так я и не выпил почти ничего — так, пару раз пригубил и лёг прямо на ствол: поначалу было жёстко, а потом устроился получше, подстроился — влился, что ли, в него. Лежал так, открыв глаза всему огромному, синему — и золотому рою пушинок-насекомых. Светящемуся столбу, поднявшемуся над мшарой и танцующему надо мной, как тот олень на бутылке. Звон прозрачных крыльев рождал тихую музыку, и толстые шмели сновали туда и обратно сквозь протяжное пение мошки. Ветви сосен — красные. Хвоя — тёмная. Лишайник — белый. Небо синее, как свод огромного колокола, опустившегося надо мной, взявшего в плен — синéе синего синь. В такой жаре немудрено уснуть. Растаять, уплыть в никуда. Как на бревне по течению речки — куда? Или откуда? Из чего, во что? И что такое шельма? Элеонора весь день играла с этой самой шельмой на мшаре. — Смотри, Юхан! — всё повторяла она, но я не видел — что бы это ни было. А потом она поползла по кочкам на середину еловой мшары, чтобы напиться из родника. Уже в одних полосатых трусиках. Она ползала и ползала, час за часом, и ела золотые яйца морошки. Или моклаки, как звал их Микке. Как-то вот так. Пока не наелась досыта и не почувствовала жажду и не решила, что хорошо бы сделать хоть глоточек, и не окунула всё лицо в родник, в воду, по которой бегали водомерки. И там, под водой, мох был зелёный, и красный, и белый, и будто живой. И так до самого, самого — живого — дна. И волосы Элеонорины намокли, и с прядей вокруг лица — кап! кап! кап! Родник посреди мшары еловой — и не больше лужи на школьном дворе, и много больше — как младенец в материнском лоне. И — «шельма» или «сайва»[1], из тех, что живёт в подводном царстве, — какая разница, если вот-вот превратишься в медведицу? Сестрёнка смеялась и поливала себя, набрав воды в ладони, и где стекали струи — там вырастала шерсть, цвета её волос. И когти, и медвежья морда, и клыки. А Микке? Он со страху схватил её и сжал — не в меру крепко, хотя он ведь по-доброму. Не со зла. Он хотел удержать её, а не сделать больно, но вышло как вышло. Медведица вцепилась в него. Не разорвала, конечно, нет! А прихватила зубами за шкирку и встала на задние лапы, так что Микке повис в воздухе. По-доброму, не со зла! Схватила мальчишку-сорванца за шкварник да и потрясла как следует — показала силу. Чтоб знал, что ничто от её глаза не укрылось. Что сама она — как та шельма. Не со зла, но хватка-то у сестрёнки была уже медвежья — и вышло всё как вышло. А потом она пришла ко мне. Пришла разбудить своего спящего брата. — Юхан! Юхан! Как-то так. Или почти так. А точнее — вцепилась с тихим рычаньем клыками в мой штиблет и потянула. Легонько так, но всё же чувствительно. А когда отпустила, остался след пенной слюны, и я вытер ногу о мох. Я дал ей отхлебнуть из бутылки там, у коряги — её как будто трясло немного. Отвинтил пробку и плеснул немного прямо в медвежью пасть. Мохнатая спина содрогнулась, но она молодец, Элеонора моя — проглотила, не сплюнула. А потом она отвела меня к телу. Микке лежал на животе — хотел, должно быть, втащить её обратно на кочки. Кружка с отворотами, в которой он держал табак, торчала из заднего кармана джинсов. И весь вид у него был странный — такой, что и мошка на него не садилась, и вокруг было тихо-тихо. Безмолвно. И кепки нигде не было. Медведица косолапила следом за мной, как будто чуть пристыженно. Я положил цветастый термос обратно в красивый бабушкин рюкзак, а она прихватила с собой одежду и несла в зубах. Я велел ей надеть штаны, чтобы прикрыть шерсть — хотя бы до дому. Не то чтобы очень красиво вышло, но сгодилось. И жилет свой двубортный натянул на неё. Остановившись у «хонды», я стал хлебать воду из ручья на дне канавы, но сухость будто облепила весь рот, словно нутро моё забыло, что такое влага. Поднимаясь, я уронил бабушкину шляпу, и медведица, резвясь и мотая головой, подхватила её как ни в чём не бывало. И я ещё подумал, что жаль всё-таки, но ничего не поделаешь. И следы в грязи за сестрёнкой оставались медвежьи. Да, да — когти, подушечки лап, всё звериное. Отвязав прицеп от мопеда — прицеп всё же был наш, — я повёз Элеонору домой. Ее всю знобило и трясло. Миновав Лидбэк, я услышал гром с восточной стороны — над горой Турберьет, где подъёмники. Но дождя не было до самого вечера, как я ни ждал. И тем самым вечером я впервые открыл материн несессер. И стал брить сестру свою Элеонору. Сначала спину и подмышки, потом ноги снизу доверху и самое то рыже-мохнатое место между ног. Паховину, то есть. Так ведь у зверей зовётся — паховина? Я сбрил шерсть, и она стала как прежде. Отнюдь не красавица. Девочка с заурядной внешностью. [1] Сайвы — в саамской мифологии: народец, живущий в подводном мире.

Олег Жуковский в гостиной «Капитала»

Вечер 3 ноября мы со всей самоотверженностью отдаём в полное распоряжение одному из главных городских фриков, человеку колоссальной трудоспособности, артисту-перформеру, режиссёру и педагогу, создателю авторского театра La Pushkin Олегу Жуковскому! О чём пойдёт речь? Не о театре, но о жизни — жизни в искусстве, искусстве в жизни, жизни как таковой. Вы узнаете, почему вреден Эрмитаж, какова цена бесценного, как жить на Марсе и как съесть слона. Олег говорит: «Перформер, как кошка — подброшенная, падает на лапы; эта встреча в Капитале — такой же выпад: без кулис, без грима, без смешных волосиков. Чем это представление отличается от других принципиально? Ничем, скокну по краешку в серьёзном дурачестве. 🎩 Спектакль — всегда встреча, а здесь — наоборот; 🎭 Увижусь с теми, кто наконец решится прийти в мой театр, и с теми, кто наоборот; 👹 Там, где буду врать, все будут верить — и наоборот. Художественный вымысел ближе к небу, общих тенденций искать не буду. Путь артиста индивидуален, и нарушение правил, хождение сквозь стены в искусстве — единственный способ движения». Встреча начнётся в 18:30. Вход абсолютно свободный, выход тоже!

Ноябрьские лекции по психологии: об эмоциях и взрослении детей

Литературная гостиная «Капитала» представляет лекции экспертов Авторской Школы-мастерской интегральной гуманистической психотерапии (Школа Криндачей, Москва) в ноябре: 5 ноября в 18:30 психотерапевт, действительный член Общероссийской Профессиональной психотерапевтической Лиги (ОППЛ), аккредитованный супервизор ОППЛ, преподаватель, супервизор и консультант Школы Криндачей Юрий Жильцов говорит об эмоциях в нашей жизни, в том числе как средстве удовлетворения потребностей, об отличии эмоций от чувств и об эмоциональном выгорании. Вы узнаете: • Что такое эмоции, чем они отличаются от чувств (определения, классификации) • О проявлении эмоций и чувств в отношениях (предназначения, чувства и самочувствие, некоторые аспекты физиологии эмоций) • Как мы принимаем чувства (чувства свои и «чужие», предписанные и запрещённые) Вы научитесь: • Опознавать чувства и эмоции • Некоторым простым приёмам работы с чувствами 26 ноября в 15:00 выпускница Школы Криндачей, психолог 1-ой квалификационной категории, кризисный психолог, профконсультант МБУ «Центр психолого-педагогической помощи населению “Радуга”», консультативный член Общероссийской Профессиональной психотерапевтической Лиги (ОППЛ) Ольга Бутенко читает лекцию «Ребёнок взрослеет. Как?» Ключевые вопросы этой встречи: • Человек (и ребёнок как человек) по своей природе — он хорош или плох? • Что первично: бытие или сознание, тело или душа? как они связаны? • Женское против мужского: защитить или познакомить с миром? Вход свободный, вопросы лекторам приветствуются!

Роза Ликсом (Финляндия) в «Капитале»

1986 год, финская студентка отправляется одна в путешествие по Транссибу. Её конечная цель — столица Монголии Улан-Батор, её попутчик в шестом купе поезда — сорокалетний русский, с которым она чувствует себя одновременно в напряжении и безопасности. Книга Розы Ликсом «Купе номер шесть» рассказывает об этом путешествии поэтично и откровенно. Несмотря на тираж в 1500 экземпляров и 2015 год издания, роман всё ещё можно найти в «Капитале» — но не это главная новость. Благодаря финскому посольству в Москве стала возможна сама встреча с Розой Ликсом! 7 ноября в 18:30 финская писательница, драматург и автор детских книг Роза Ликсом пообщается с новосибирскими читателями в литературной гостиной «Капитала». Специальными гостями встречи также станут шведские писатели Стина Стур и Ула Нильссон, советник по культуре Посольства Финляндии в Москве Хенриикка Ахтиайнен, а модератором встречи будет атташе по культуре Посольства Швеции в Москве Стефан Игварссон. Вход свободный!

Мастер-класс «Энергия успеха» в «Капитале»

Порой не хочется ничего решать, мы ждём чуда или верим, что всё само собой разрешится. Кажется всё таким сложным, и нет сил взять себя в руки. Со всех экранов телевизоров, с билбордов и страниц журналов на нас смотрят лица счастливых и успешных людей. Мы уверены, что им просто повезло и с нами такого никогда не случится… Хотите узнать, как у них это получилось? Как они это сделали? Мы приглашаем вас в этот четверг, 27 октября в 18:30, на мастер-класс «Энергия Успеха» от Алексея Гаршина, преподавателя-практика, достигшего высоких результатов в социальной реализации. Алексей прошёл путь от простого студента из обычной советской семьи до депутата областной Думы, первого вице-мэра, руководителя крупных компаний и корпораций. Теперь он готов поделиться своим секретом успеха с вами! Если вы хотите воплотить свои мечты, самые смелые задумки, чувствовать себя при этом полным сил и уверенно достигать всё больших и больших высот, приходите! Вы получите простые и такие нужные знания, сможете задать интересующие вас вопросы и разучите лёгкие, но эффективные упражнения. И как результат, за пару часов вы поймёте, что нет ничего невозможного, что всё в ваших руках — и это не так сложно, как кажется! Уже более 1 000 человек по авторской методике Алексея Гаршина получили реальную пользу, смогли эффективно применить знания для достижения своих целей, повысили свою продуктивность и качество жизни. Курс включает в себя необходимую теоретическую базу, психологическую часть и физические упражнения. Приходите за энергией и успехом! Вход свободный

Современная семья в современном мире или матримониальные перспективы эпохи постпостмодернизма

Лекция по психоанализу «Современная семья в современном мире или матримониальные перспективы эпохи постпостмодернизма» состоится в литературной гостиной «Капитала» 28 октября в 18:30 Идеал семьи, каким мы его обычно представляем: жена за мyжем, как за каменной стеной в доме уют и порядок старики ухожены дети накормлены, они немного шалят, но не так, чтобы через край Подобный уклад стабилен, и в нём будто бы и нет существенных изменений за последние 2-3 тысячи лет… Вот только в последние несколько десятилетий общество меняется с сумасшедшей скоростью. Если «Завтрак на траве» в своё время парижскую публику шокировал, то визит Саши Грей на Первый канал и прочие оттенки серого никого уже не впечатляют. Происходят не просто внешние изменения, меняются самые существенные черты общества, и даже сами его основания. Что представляет из себя семья в обществе, уверенно идущем к триумфальной победе феминизма и сексуального плюрализма, в обществе избытка ресурсов и безудержной провокации наслаждения? Да и вообще, есть ли будущее у института семьи в таком обществе? Лекторы: Екатерина Затримайлова, психоаналитик, преподаватель Сибирского Института Психоанализа; Александр Федчук, психоаналитик, член Новой Лакановской Школы и Всемирной Ассоциации Психоанализа. Вход свободный

Устали от слова «коучинг», а в чём суть и польза явления, так и не разобрались? Мы готовы помочь: в субботу, 15 октября, в 13:00, организаторы проекта «Кофе с коучем» Елена Зиновьева и Галина Михель расскажут в литературной гостиной «Капитала» о принципах коучингового стиля мышления. Посетив эту двухчасовую встречу, вы раз и навсегда поймёте, нужен вам коучинг или нет! Событие, как и всё в нашей гостиной, бесплатное. Подробности и регистрация (это необязательно, но почему бы и нет — так мы лучше поймём, сколько гостей ждать) здесь

Опыт сотрясания Поднебесной: шанхайские рассказы Романа Столяра

Известный новосибирский композитор и музыкант-импровизатор Роман Столяр в 2016 году несколько месяцев провёл в творческой резиденции в Шанхае. Результатом этой поездки стало создание первого в Китае импровизационного оркестра. Интереснейшими историями и огромным количеством материалов, которые будут любопытны не только профессиональным музыкантам, но и обычным слушателям и ценителям современной музыки, Роман готов поделиться с гостями «Капитала» 24 августа в 19:00 на открытой встрече «Опыт сотрясания Поднебесной: чем заняться музыканту в Шанхае» Вход свободный!