Бродский. Цепи и звенья

Воскресшее издательство «Лениздат» балует нас уже вторым трёхтомником Иосифа Бродского за последнее время. Вслед за чёрными томами с прозой и «Частью речи» вышли изысканные по оформлению ещё три, составленные петербургским поэтом, переводчиком и редактором Игорем Булатовским («Ночной полёт», «Полдень в комнате», «Вид с холма»). Бродский сегодня – это такой мастрид почти любого, считающего себя продвинутым, особенно молодого человека. Чаще – человека женского полу.

Сам факт издания и переиздания нового «нашего всего» – дело более чем благое. Печалит, что в «лениздатовских» книжках совсем нет никаких комментариев – ну это, видимо, потому, что поэзия должна ложиться на душу более чем непосредственно, без отягощений смысловой суетой.

Я, однако, позволю себе отяготиться и приглашаю это сделать и вас, обратившись к любимой мной и, уверен, многими «Большой элегии Джону Донну» (1963). Мне представляется, что именно в этом тексте выражен своебразный космос Бродского, его поэтические, гносеологические и мировоззренческие установки, определившие вектор его поэзии. Известно, что Бродский в беседе с Игорем Померанцевым на радио «Свобода» в 1981 году касался этого своего стихотворения и фигуры Джона Донна в частности. Именно в том интервью он, описывая принцип организации текста, говорит о «центробежном движении стихотворения», о «постепенном расширении» от «окраины к центру» и обратно. «Сначала комната, потом квартал, потом Лондон, потом весь остров, море, потом место в мире… это был уже не просто мир, а взгляд на мир извне… это уже серафические области, сферы». Элегия ломается на две части: первая – это констатация вещного мира (пол, постель, картины, хрусталь и так далее), категориального мира (добро, зло) – и наконец, мира условно теологического (святые, дьявол, Бог). Вторая часть – зеркальная актуализация всего того, по сути постмодернистского, хаоса в душе Джона Донна. Вот здесь есть принципиальная смысловая развилка. Вспомним пушкинское «я понять тебя хочу, смысла я в тебе ищу» – это как раз о «жизни мышьей беготне» (у Бродского, кстати, не случайно «мышь идёт с повинной»).

Хаос жизни, по Пушкину, дисциплинирован спасительным требованием смысла этой самой жизни. У Бродского хаос, который точнее назвать забавным словом «хаосмос» – «хаос и космос (порядок)» – ничем категориально смысловым не ограничен.

Вертикальные связи между небом и землёй оборваны, линейность нарушена, деление на высокое-низкое, чёрное-белое отсутствует («Добро со злом обнялись»). Это такая ризоматическая система расширения-распада, где все точки связаны между собой, но связи эти бесструктурны, множественны, запутаны. Карта мира есть, но нет смыслового центра. Полный привет Делёзу и Гваттари. Такая деконструкция бытия у Бродского только на первый взгляд рассыпает мир на бессмысленные части. Помнится, ещё Гараджа остроумно заметил, что в термине “deconstruction” сочетается разрушительное de с созидательным con, то есть возможность пушкинской смысловой гармонизации потенциально сохраняется и у Бродского.

Неизбежно встаёт вопрос «Что сохраняет всё?» Мир как каталог уснувших вещей (уже у Ежи Керна, да и у Заболоцкого в «Меркнут знаки Зодиака») обеспечивает своё бытие самим фактом называния. Вспомним здесь и набоковскую трактовку гоголевского «слова», согласно которой только слово живо и есть (поэтому собственно так называемые «мёртвые души» живее живых).

И сам Бродский позднее напишет своё «от всего человека вам остаётся часть речи». А потом и просто, без человека – «часть речи». Я возвращаюсь к главному в этом стихотворении – к контексту. От части к целому – это есть и в самой «Медитации» Донна, фрагмент которой использовал Хемингуэй к своему «Колоколу» и который произвёл впечатление на юного Бродского. «Человек не остров… каждый есть часть континента, часть целого». Бродский, называя части целого, давая им жизнь, имеет в виду не столько их, не только их, но и то, благодаря чему позволено хаосу мира быть в принципе.

«Цепи и звенья» не служебны, а сущностны – наверное, и поэтому тоже пастернаковский «снег идёт» вместе с «и только снег шуршит во тьме дорог и больше звуков нет на целом свете» Бродского дают нам ощущение покоя и какой-то христианской правоты.

Ахматова, прочтя «Большую элегию», сказала Бродскому: «Вы просто не представляете себе, что вы написали». Ахматовой можно верить. Но какое наслаждение – проверять.

Добавить комментарий