Александр Гаррос любит рассказывать о своём удивительном паспорте. Будучи русскоязычным автором и проживая в Риге, он остаётся «негром», не-гражданином. Свидетельство тому — фиолетовый паспорт, в котором писатель чёрным по белому охарактеризован словом alien — чужестранец или даже Чужой из одноимённого кэмероновского фильма. С одной стороны, хочется возмутиться: какой же Гаррос чужой, он самый что ни на есть свой: и для Прилепина, очерком о котором открывается книга, и для Веры Полозковой, и для писателя Лилина, прикидывающегося потомственным уркой — буквально для всех. С другой, есть в его взгляде что-то чуть инопланетное. Только похож он больше не на Чужого, а на Форда Префекта из «Автостопом по галактике» — чудака, который искусно прикидывается землянином, а сам собирает информацию для статьи об этой странной планете в межпланетную энциклопедию.

В «Непереводимой игре слов» есть место и совершенно личным вещам — вроде уморительного рассказа про пса по имени Красный Кокаин или пронзительной исповедальной записки, закрывающей сборник.

Но большая часть сборника — слепок с короткой, но яркой пятилетки, с 2010 по 2015 (плюс-минус). Эти статьи из недалёкого прошлого даны почти без традиционных комментариев из настоящего — но они и не нужны. Вот Герман ещё снимает «Историю арканарской резни» и, наверное, рассчитывает выпустить на экраны — фильм выйдет под названием «Трудно быть богом» уже после смерти автора. Вот Захар Прилепин ещё помогает либералам, радикалам, консерваторам и всем на свете найти общий язык — скоро он же станет разжигать между ними вражду. Вот Сергей Бодров-старший во второй раз штурмует Голливуд с большим бюджетом и мировыми звёздами — «Седьмой сын» будет долго мариноваться и чудовищно провалится в прокате. Только два героя гарросовских очерков, кажется, остались такими же, и останутся ещё надолго — вечный клоун Слава Полунин и человек-загадка международного масштаба Олег Радзинский.

Но не только ради чувства стремительности жизни нужно читать эту книгу. «Многое из того, что мы считаем принадлежащим к так называемой изящной литературе, было написано, как статьи», — писал Шкловский. «Охотничьи записки» и «Севастопольские рассказы» в девичестве были очерками, Салтыков-Щедрин очень удивлялся, почему Некрасов обзывает его статьи повестями. Так и новая книга Гарроса только формально тяготеет к нон-фикшну. Не претендуя на лавры беллетристики, она в изящности обставляет многие «настоящие» романы. «Над съёмочной площадкой летали молнии и гремел германовский виртуозный мат» — такими остроумно-поэтическими красками у нас писали разве что Ильф с Петровым да братья Стругацкие, а Гаррос отважно играет на этом поле двойных звёзд в одиночку и даже без своего былого соавтора Евдокимова играет достойно.

Первая половина 2010-х — время в нашей стране неспокойное и неясное, это годы между Болотной и Крымом. Но вместе с этим нервом в прозе Гарроса есть всамделишная, ненапускная надежда. Форд Префект в своей статье охарактеризовал Землю тремя словами, у Гарроса получилось чуть длиннее, но мысль та же: «В основном безвредна». Жить непросто, но можно.