Если не знать, что Антония Сьюзен Байетт живёт и пишет в нашем времени, её неспешную по ритму прозу вполне можно принять за подлинную викторианскую литературу. И заключить, что Байетт куда как более изысканный стилист, нежели сёстры Бронте, но её сюжеты лишены столь острого драматизма и трагизма. Возникает и сравнение с Генри Джеймсом из-за внимания к тому, что называется тонкими психологическими переживаниями, и тут А. С. Байетт преуспела.

Тщательно выписывая движение мысли, она и в любовных сценах делает интеллектуальное напряжение едва ли не более сильным, чем эротическое.

В этом есть смысл: куда приводит страсть — априори известно, а работа ума непредсказуема, порой парадоксальна. Впрочем, вспышек чувственности и плотских радостей в этой прозе тоже предостаточно, чувства всё же преобладают над рацио. Общее свойство в том, что все описания автора, будь то внешность, наряды на балу, пейзажи и ароматы, подобны кружевам ручной работы с неповторимыми затейливыми узорами, которыми хочется любоваться.

Сборник под общим заглавием «Ангелы и насекомые», выпущенный издательством «Азбука-Аттикус», объединил две повести Антонии Сьюзен Байетт — «Морфо Евгения» и «Ангел супружества» в переводах Михаила Наумова, отразившего стилистическое своеобразие кавалерственной дамы Британской империи, удостоенной Букеровской премии за роман «Обладать». Связь между двумя произведениями зыбкая, но всё-таки имеется, она и отражена в общем названии, выбранном при первом издании в Лондоне в 1992 году. Несложно догадаться, что оно символизирует существование человека, уподобленного насекомому, либо парящего в чистоте помыслов и деяний. На самом деле, при прочтении возникает другое толкование, жизнь насекомых перестаёт представляться примитивной и сугубо инстинктивной.

Герой повести «Морфо Евгения» — мистер Адамсон, естествоиспытатель, энтомолог и натурфилософ, попавший на бал в родовитое поместье Алабастеров буквально с потерпевшего крушение корабля, 15 дней болтавшийся в водах Атлантического океана и чудом выживший. Он не сберёг ничего, кроме части записей и пары засушенных бабочек редкой породы Morpho Eugenia, которых вручил богатейшей и красивейшей из женщин на пороге сватовства. Точнее, неравного брака, который ничем, кроме крушения грёз, и не мог окончиться.

Кадр из экранизации «Ангелов и насекомых» (1995, режиссёр — Филип Хаас)

Собственно действие повести вполне бы уложилось в рассказ — ведь почти половину его занимает подробнейшее описание наблюдений за муравьями в лесах поместья и воспоминания Вильяма Адамсона о южноафриканских дебрях, бразильских селеньях, диковатых обычаях и нравах. Миссис Кромптон, соратница энтомолога, сравнивает гнездо красных муравьёв с Афинами: «…греческая цивилизация, которой мы так восхищаемся, была основана на рабстве и, смею сказать, не будь рабства, не заблистала бы столь ярко. Но муравьиной архитектуре, если можно её так назвать, недостаёт блеска». Подобные рассуждения занимают примерно треть из 212 страниц повести, но без них был бы не оправдан финал — вывод о превосходстве внутренней красоты над внешней и невозможности любви без родства душ.

Неторопливость чтения объясняется ещё и тем, что книга снабжена сотнями сносок, да не просто переводами с латыни или французского, не только краткими биографическими и географическими уточнениями, а порой целыми энциклопедическими абзацами.

Особенно много их во второй повести «Ангел супружества», переносящей в зону влияния Лилиас Папагай и Софи Шики — двух медиумов, проводящих спиритические сеансы. Здесь уже вспоминается Уильям Теккерей — мастер сатиры, однако А. С. Байетт не столь строга к дамочкам, собирающим сплетни по округе. «Она обожала истории», «она знала всё о своих соседях», — мягко пишет о них автор, ограничиваясь лёгкой иронией. И так часто упоминает шведского ясновидца и философа Эммануила Сведенборга и его сентенции, что он становится почти родным читателю.

Положительный герой мистер Теннинсон здесь характеризуется так: «Он боялся, страшно боялся поддаться искушению и предпочесть Искусство жизни. Искусство легко овладевало им и всецело захватывало его; ему было знакомо искушение страстного, самозабвенного труда — как Соловей, он распевал тогда во всё горло». Это довольно спокойная, почти нейтральная цитата — текст же расцвечен куда как более выспренними выражениями. «Ангел супружества» наверняка порадует знатоков поэзии «озёрной школы», а также Мильтона, Китса, Данте, Феокрита, Шекспира и других огромным объёмом цитирований. Разумеется, со сносками на авторство перевода и датами написания. В определённый момент от концентрации сопутствующих сюжету отвлечений испытываешь почти физический дискомфорт, хочется вскричать «довольно!», но терпение оказывается вознаграждённым. Писательница сама, как медиум, вводит читателя в транс, придавая значение каждой детали, каждому шороху, а своих одиноких персонажей доводит до любовных признаний, объятий и всего того, чем и должна завершаться женская проза.

Антония Сьюзен Байетт, конечно, не подражает викторианским традициям. Её интертекстуальное письмо — густое и плотное, и, быть может, в том, как автор исподволь навязывает читателю новое знание, выражено её сопротивление невежеству и поверхностности нашего времени.