«Манарага» — новый долгожданный роман визионера и здравствующего классика отечественной литературы Владимира Сорокина. Предыдущий опус — мрачная и насмешливая «Теллурия» — появился на прилавках четыре года назад и самим фактом своего существования избавляет от дилеммы, покупать или не покупать «Манарагу». Безусловно, да — хотя никаких принципиально «свежих» откровений в «Манараге» не просматривается. Роман скорее ценен как наглядное доказательство трезвого пера и прекрасной формы, в которой пребывает автор — в то время как не все действующие классики способны этим похвастаться.

Впрочем, и других достоинств у «Манараги» достаточно.

Сорокин любит своего читателя и знает, чем его потчевать. Блестящими стилизациями — от пародии на Толстого до пастиша на Прилепина, мастерским нанизыванием эпизодов и фирменной иронией, манкой футуронаправленностью и внутренними ссылками на самого себя, бесконечным перерождением текста и даже крепко заверченной детективной интригой о поиске и обезвреживании предателя.

Старт продаж «Манараги» пришёлся на 13 марта. Дата в контексте романа не случайная. Этим числом открывается дневник главного героя, вбирающий в себя всё повествование вплоть до финальной точки. Последние страницы датированы серединой апреля того же не маркированного цифрой года. Конец двадцать первого века. Географическая карта, пережив Новое Средневековье и Вторую мусульманскую революцию, изменила свои очертания. Границы открыты. Православные и исламские фундаменталисты («те и другие бородатые мракобесы хотели от населения любви и понимания, поэтому бомбили, жгли, резали и расстреливали нещадно») уступили место высоким технологиям. Люди запросто меняют внешность и балуются голограммами. Умницы из «Теллурии» бесповоротно устаревают. Продвинутое человечество пользуется блохами — чипами-мутантами, что пачками вживляются в самый мозг и служат основным источником знаний. Главным языком мира назначается немецкий, а встретить русскоговорящего человека «уже трудно», потому как титаник «Постсоветская Россия» затонул, и распявшие сами себя русские лихо ассимилировались среди прочих народов.

Бумажные ассигнации по-прежнему в ходу, чего не скажешь о бумажных книгах. Печатать книги человечество перестало за ненадобностью. Современная литература издаётся исключительно в цифре. Девяносто процентов выпущенного в эру бумаги сдано в утиль, а лучшие из книг превратились в музейные экспонаты.

Уставшие от войн, жаждущие иного рода острых ощущений граждане устраивают пиры после чумы — вкушают запретную трапезу в стиле book’n’grill. Попросту поедают приготовленные на оригинальных изданиях классики мировой литературы блюда. Шипящая говядина над пылающим Шекспиром, каре барашка на «Дон Кихоте», перепёлки на «Записках охотника», куриные шейки на «Одесских рассказах» Бабеля, стейк на «Поминках по Финнегану»... Главный поставщик удовольствий — объявленный вне закона синдикат Кухня «с традицией, ритуалом, иерархией, финансами и службой безопасности». За бешеные деньги могущественное объединение поваров предоставляет клиентам опытного book’n’grillerа и полено — похищенное из официального хранилища раритетное издание, которое шеф читает прямо на глазах у заказчика.

Чтение на жаргоне Кухни — всего лишь способ приготовления пищи, виртуозное сжигание книги, сопровождающееся высвобождением духа произведения, «завораживающее огненное шоу без дыма и вони». Водрузив на горящие угли шедевр, повар перелистывает страницы металлическим мечом, эскалибуром, таким образом, чтобы к моменту готовности блюда от ценной бумаги осталась лишь горстка пепла. «Чтобы п р о ч е с т ь книгу, повару необязательно её прочесть», — признаётся главный герой романа, тридцатитрёхлетний book’n’grill chef Геза Яснодворский, сын белорусского еврея и польской татарки, специализирующийся на прочтении русской классики.

Яснодворский — дитя своего времени. Прямой, как дверь, пустой, что пробка. Ценит деньги, предпочитает «вьетнамских девок» и любит, когда ему делают похорошо. Именно он выступает автором дневниковых записей, изложенных упругим, бодрым и гладким языком адепта могущественной корпорации. Он фанатично предан своему делу и искренне верит в особую миссию Кухни.

«Я люблю открыть полено, втянуть носом запах освинцованных страниц. Навсегда ушедший мир…», — выводит самопровозглашённый романтик, и автор романа с грустью созерцает буквальное воплощение прежде красивой метафоры.

В далёком прошлом остались герои, подсаживающиеся на литературу как на наркотик, бредущие сквозь художественно-галлюциногенное пространство к закоулкам своего подсознания, перевоплощающиеся в известных персонажей и очищающие через этот болезненный опыт свою душу. Книга из «продукта» первой необходимости превратилась в фетиш пресыщения, цацку для толстосумов и воротил, занимательный аттракцион, дорого оценённый только благодаря витающему над ним animus injuriandi, преступным умыслом. В финале романа рухнет последний бастион элитарного чтения. Но оплакать его будет некому. Рынок меняется, шоу продолжается.