Без рецензии на эту книгу — уверен — не обойдётся ни одно мало-мальски уважающее себя окололитературное издание. Поскольку в современной русской литературе фигуры, сопоставимые с Евгением Водолазкиным — сейчас мы говорим не о талантливости автора, злободневности его произведений и прочих «очевидных» достоинствах, а о чём-то едва уловимом, но по-настоящему важном, — попадаются не так часто. И хотя в каких-то частных моментах мнения критиков могут и будут расходиться, в основном они будут единодушны: «следующий роман» — огромное испытание как для писателя, так и для читателя. И это испытание Водолазкин успешно выдержал.

Если вы читали «Лавра», то наверняка помните прекрасный, «хрустально-прозрачный», по выражению Галины Юзефович, язык романа. Язык «Авиатора», нужно отметить, ничуть «Лавру» не уступает, хотя он уже не так «прозрачен». Что неудивительно: перед нами на этот раз не квазижитие средневекового подвижника, но дневник интеллигента начала XX века, а затем з/к Иннокентия Платонова, подвижника поневоле, к ведению которого во второй части присоединяются его лечащий врач Гейгер (врач-немец, какой восторг!) и молодая супруга Настя — так сказать, соподвижники главного героя.
Что касается сюжета романа, то нет никакого смысла подробно на нём останавливаться: всё необходимое для затравки содержится на обложке книги, а на все претензии критиков и читателей по поводу его «искусственности» Евгений Германович заведомо ответил сам, причём в самом романе: «Бог идеже хощет, побеждает естества чин».

Однако при всей прелести и полифоничности языка романа, при всей «искусственности» его сюжета, при всей его непохожести на предыдущий, важнее всего то, что проблематика «Авиатора» — всё та же: практически «о Времени и о себе». Вернее, так: время историческое и время личное. Значимость и соотносимость событий и Событий (очень упрощая: рядовое чаепитие может быть не менее значимо, чем революция). Роль и место человека в происходящем. Личная ответственность каждого (sic!) человека. Да преступление и наказание, если хотите. И вот это — сродни пастернаковскому пониманию библейского «ни эллина, ни иудея» как «перед Господом нет народов, но есть личность» — (не)понимание места человека в истории в высшей степени актуально на фоне захвативших умы и сердца наши де-...-ций всех мастей. Сюда же — понимание роли и задачи искусства: не декларировать, не заявить, а запечатлеть, передать, понять, наконец. Иными словами, не жест, не фраза, а деталь. Пусть даже самая крохотная и «незначительная». (В скобках же заметим, что в «Авиаторе» сохраняется и общий вектор «Лавра» — «земля–небо» — с той лишь разницей, что с неба «Авиатора» возможно, а иногда и хочется вернуться на землю. А можно и упасть).

Подводя итоги, не без удовольствия отметим, что, несмотря на подобные — по-русски грандиозные — темы и проблемы, вопросов после прочтения «Авиатора» появляется больше, чем ответов. И главный — по крайней мере, в отношении самого романа: уж не Россия ли Матушка проступает за образом «авиатора» Платонова?