ул. Максима Горького, 78

+7 (383) 223‒69‒73 (торговый зал)

+7 (383) 223‒98‒10 (офис)

Бонусная программа

Санджар Янышев: «Не все стихи относятся к поэзии»

Известный поэт стал хедлайнером четвёртого Всероссийского литературного фестиваля «Книга. Ум. Будущее», который не так давно завершился в Красноярске. Фото Германа Власова

Юрий Татаренко

— Ты автор пяти книг. Это много или мало? Легко ли тебе пишется?

— Начнём с того, что есть ещё две неизданные. А во-вторых, рождение каждой книги — это кровь, пот и слезы… Шучу, шучу! На самом деле, всё очень просто. После первых нескольких стихотворений возникает образ будущей книги. Приходит понимание того, каких звеньев и нот в ней не хватает. Лакуны потихонечку заполняются, и вот уже книга готова.

— Название книги тоже приходит сразу?

— Сейчас — да; более того, название часто определяет содержание будущей книги. Кажется, только с первой книгой было иначе: она явилась собранием всего написанного на тот момент. Соответственно, и название для сборника пришло постскриптум. Хотя последняя книга тоже сборник — это «избранное» за 15 лет жизни в литературе. И название простое, как мычание: «Стихотворения».

— Ты упомянул две неизданные работы…

— Да, первая — это «Новая книга обращений». «Новая» — потому что составившие её тексты — нечто для меня принципиально новое: это род стихопрозы, коллекция фабульных миниатюр, «новые метаморфозы». Слово «обращение», конечно, шире, чем у Овидия: это не только «обращение в…», но и «обращение к…». В них много от моей любви к кинематографу, некоторые «штучки» — готовые сценарии: сиди и смотри. Отдельные «стихофильмы» печатались в толстых журналах, вся книга висит уже два года на сайте «Нового мира». Дописываю еще одну книжку, осталось добрать около десятка вещиц. Название тоже есть — «Тыл». Книга задумывалась как продолжение «Новой книги обращений», но в итоге получилась чистая лирика. Некоторые главы посвящены моим родным: отцу, бабушке, дедушке, брату…

— Вернёмся на пятнадцать лет назад. Вышла первая книга — и ты проснулся знаменитым?

— Ничего подобного! Земная ось не согнулась, природа недоумённо пожала плечами. Некоторая известность пришла чуть позже, после фестиваля «001» и коллективного сборника «10/30. Поколение тридцатилетних». Пожалуй, он получил гораздо больший резонанс, нежели авторские книги большинства участников проекта. В литературу хорошо входить группой — факт известный.

— Как относишься к тому, что тиражи книг Андрея Дементьева или Ларисы Рубальской — десятки тысяч экземпляров, а твоих «Стихотворений» — 650 штук?

— Нормально. Каждый возделывает свой сад. Они пишут, наверно, хорошие песенные стихи — эдакий прикладной род творчества. Но не всё то, что является стихами, имеет отношение к искусству поэзии, верно? Поле их деятельности — массовая культура; она тоже необходима, как мыльные пузыри или бородатая женщина в феллиниевском цирке.

— А где граница между стихами и поэзией?

— В фильме «Кин-дза-дза» плюкане спрашивают у прораба Владимира Николаевича Машкова: ежели у вас, на Земле, нет цветовой дифференциации штанов, то как вы отличаете пацаков от чатлан? «Ну, это на глаз!» — отвечает прораб. Так же и в литературе.

— А в чём тогда разница между поэзией и хорошей поэзией?

— Хороших стихов очень много. В конце 90-х, начав посещать литературные вечера, я был потрясён: сколько же в Москве высококлассных поэтов! Но грань между хорошим поэтом и прекрасным поэтом очень тонкая. В любом случае — это единое поле, единая традиция. Только время расставит всех по местам.

— Существует ли иерархия в литературном мире? Чьими книгами восхищаешься, чьи публикации ждёшь?

— Иерархия — конечно, существует! Хотя бы потому, что есть ты, одинокий поэт — и есть всё остальное. Восхищение чужим произведением — редкость в писательском кругу. Восхищает то, что не можешь сделать сам, или то, что сильно отличается от того, что делаешь ты. В 1999 году мы с Вадимом Муратхановым и Сухбатом Афлатуни написали манифест «Ташкентской поэтической школы», где обозначили своё отличие от всего, что на тот момент произрастало в Москве и Ташкенте.

Мы определили своё место как промежуточное, на стыке культур — восточной и западной. То есть принесли с собой новое, «гастарбайтерское», видение поэзии — со своим хронотопом, своим кругом сюжетов.

Так нам, во всяком случае, хотелось о себе думать. Но почва, из которой мы вышли, местами плодородная, местами — песок песком.
В родном Ташкенте русская поэзия до сих пор ориентирована на стиль шестидесятников — и шире: на усреднённые образцы советской лирики. Даже интернет не помогает! В соседнем степном Казахстане картина более отрадная.

— Какой тебе видится поэзия 2050 года, будет ли она вообще?

— Ты имеешь в виду русскую поэзию? Я надеюсь, что к середине этого столетия наконец прекратятся глупейшие споры об уместности в русской просодии верлибра. И это будет прямым следствием политических и экономических перемен в России. Нынешняя власть держится на плечах всего того, что именуется «совком»: ностальгия по СССР, цветы у памятника Сталину, «старые песни о главном»…

Сознание россиянина обращено не в будущее, а в прошлое. Он как рак: идёт вперёд, но при этом смотрит назад. Видимо, это и есть то, что называется «русский характер», «загадочная русская душа»…

Впрочем, загадочная узбекская душа тоже недалеко ушла. По себе знаю.

— Политика и верлибр — между ними есть связь?

— Верлибр, то есть «свободный стих», конечно, напрямую связан со степенью раскрепощённости общества. Можно расширить контекст, поместив в него споры о том, является ли акционизм искусством, а проза Светланы Алексиевич — литературой.

— Ты переехал из Ташкента в Москву в 1995 году. А так ли важно, где жить поэту?

— Был у меня такой стишок (скорее, песенка) в начале 90-х: «Где быть или не быть? — мне вторит канцлер, / Подсовывая еженощно глобус, / Где в каждом кубе дюйма виден карцер / Сознанью, алогичному как логос…». Если бы вопрос о переезде встал передо мной сегодня, я бы крепко подумал. А в юности подобные решения принимаются легко. Я мечтал о плаще мушкетёра — а где у нас тусуются все мушкетёры? В Москве, разумеется!

— Какое место в Москве тебе нравится больше всего?

— Очень люблю Китай-город, легендарную Хитровку. Знаю там все закоулки. Не раз пытался найти вход в подземную Москву, в легендарные катакомбы. И даже что-то похожее нашёл — в подвале дома в Подкопаевском переулке. Но далеко продвинуться сквозь завалы не смог. В 30–40-е годы прошлого века все входы в подземелье были замурованы; возможно, в связи с проблемой безопасности, параноидально возрастающей при всяком жёстком режиме.

— Откуда вдруг такая тяга к подземным коммуникациям?

— Чем больше влюбляешься в город, тем больше загадок он порождает. А загадки нужны для того, чтоб их разгадывать. Это очень наглядно демонстрируют романы Бориса Акунина, например, «Любовник Смерти» или «Алтын-толобас». Подземная Москва в них — это не только зарытые клады, но и спрессованная история — сама по себе ценнейшее сокровище… Я вообще большой поклонник творчества Акунина. Считаю, что он — сэр Артур Конан Дойл наших дней, а также Роберт Льюис Стивенсон. То есть прекрасный писатель для юношества. Думаю, таковой статус Акунин обретёт к 2050 году (к вопросу о прогнозах). К этому времени он из «национальных предателей» перейдёт в разряд классиков. Такие метаморфозы в России случаются — и довольно часто.

— А ты веришь в позитивные перемены?

— Конечно. Я верю в поколение нынешних 20-летних. Жизнь ускоряется; прежние семьдесят лет сегодня пролетают за семнадцать. Надеюсь, обойдётся без крови и новых войн… Но сперва что-то должно произойти в атмосфере — нечто близкое к тому, что происходило в середине 80-х. Тогда тоже Горбачёв не из космоса прилетел и не на пустом месте возник. Нет, сперва изменился состав воздуха.

— Последний вопрос: идеальная профессия для поэта?

— Смотритель маяка.

© Капитал, 2017

Разработка сайта - A1PRO