Сухбат Афлатуни: «Герой современного романа глубокой душой не обладает»

Всероссийский литературный фестиваль «Белое пятно» в ноябре состоялся в Новосибирске в восьмой раз. Гостем «Капитала» от «Белого пятна» 19 ноября стал Евгений Абдуллаев, выпустивший четыре прозаические книги под псевдонимом Сухбат Афлатуни. Писатель из Ташкента, чей роман «Поклонение волхвов» в этом году номинирован на «Русский Букер», говорил о том, как современный роман выясняет отношения со временем и обилии исторических романов как примете сегодняшнего литературного процесса.

Ни единого филолога на горизонте

Если мы обратим внимание на столетие назад, то увидим десятки людей с философским образованием, которых интересовали современная поэзия и проза. Чем это было вызвано и чем вызвана сегодняшняя апатия философии по отношению к литературе? Может быть, тем, что в то время, как правило, молодые люди поступали на историко-филологические факультеты, которые готовили и философов, и филологов. В курилках и вестибюлях студенты наверняка постоянно обменивались мыслями. Когда поступал я, наш факультет назывался страшно: философско-экономический — и филологов там не было даже на горизонте. Люди учились математике, физике, чему угодно, только не литературе. И кто-то должен был попытаться сказать хоть слово о философии в современной литературе.

От романа Просвещения к роману чувств

Когда я начинаю думать о каком-либо тексте, роман это или не роман, я сразу вспоминаю Шлегеля и его рассуждения о свободной форме. В действительности нынешний статус серьёзной прозы роман получает в конце XVIII–начале XIX века, когда происходит его сочетание с философией. Вначале просвещенческой, затем философии романа бичевания пороков и улучшения нравов, затем роман подключается к романтической философии и становится романом человеческой души — речь о сатире больше не идёт, а идёт об углублении человеческой личности. Современный роман исповедует уже традиции позитивизма, не слишком углубляясь в человеческие бездны, фиксируя различные аспекты реальности — это больше эмпирический роман. Главный герой современного романа — человек не особенно глубокой души.

Три типа художественного времени

Роман возникает как рефлексия над историей, над временем. Любая классификация будет хромать, но я рискнул выделить три типа времени для прозы — наверняка это кто-то делал и до меня.

Время отдельного человека, погружённого в повседневность — частное время, это первое. Классический пример — чеховская проза. В основном здесь описывается настоящее — длительное, тягучее, вязкое — и немного прошлое. Время частного человека, как правило, цикличное. Проснулся, почистил зубы, пошёл на работу, встретил друга Васю, отбил жену у друга Васи, поработал, вернулся домой, поужинал, почистил зубы и лёг спать — проснулся... И так изо дня в день. Что писал об этом бытовом времени Бахтин — он считал, что это время для малой прозы. Здесь нет событий, а есть только повторяющееся бытование. Время лишено поступательного хода, оно движется по кругу: день, неделя, год, целая жизнь. Повторяются даже разговоры и слова. Из-за этого время кажется остановившимся.

Второй тип — время крупных исторических событий. Пример — «Война и мир». Время линейно и обратимо, и даже если мы встречаем время частное, оно всегда дано на фоне большого исторического времени и, как правило, относится к прошлому.

И третий тип — время сакральное, время священных событий. Присутствует оно далеко не во всех романах, но только там, где есть попытка изобразить некий другой план бытия. Даже о тех событиях, которые вроде бы имеют некую историческую локализацию — скажем, евангельском сюжете «Мастера и Маргариты» — мы понимаем, что это всё равно не историческое время, а над-время, которое бросает отсвет на всё происходящее в настоящем. Время вроде бы есть, но его и нет, это вне-время. Мне очень интересно, как три типа времени друг с другом сочетаются.

Какое время выбирает современная проза?

В современном романе, как мне кажется, происходит доминирование частного времени — причём даже тогда, когда люди пишут об истории. Если мы почитаем «Обитель» Захара Прилепина — это 20-е годы, определённая героика. Тем не менее мы видим человека в его циклическом времени пребывания в лагере. Так же, как и герои Улицкой, которые живут, может быть, за исключением переводчика Даниэля Штайна, в повседневности. Бахтин отказывал частному времени в событийности, апеллируя к Чехову — современная же проза пытается раскрасить это время разными событийными красками. Для современной прозы очень характерно преобладание интереса к прошлому, поэтому так много появляется исторических романов.

«Я долго пытался найти стиль у Пелевина и не нашёл»

В произведении можно очень условно выделить три несущие конструкции. Это стиль (как написано), драматургия плюс психологический рисунок, театр произведения, а третье — это месседж. Есть произведение, где блестящий стиль, за которым ни драматургии, ни месседжа нет. Читаешь какое-нибудь «По направлению к Свану», вязнешь в этом мёде или янтаре, как муха, и думаешь: да, можно, конечно, покопаться, найти то или иное влияние, но это уже филологический уровень.

Есть вещи с сильной драматургией при отсутствии стиля, есть интересный месседж при отсутствии всего остального. Я долго пытался найти стиль у Пелевина и не нашёл — но мне нравится, как мыслит этот человек. Сегодняшний писатель боится что-то внятно сказать читателю. Я понимаю, что это усталость от советской прозы, где читатель выступал в роли властителя дум и учителя жизни. Но современность в случае литературы — это то, что мы о ней думаем. А если мы ничего не думаем и ничего о ней не хотим сказать — значит, мы как писатели где-то явно филоним.

Фото Дарьи Бондарь